[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Алиса слушала. Руки её опустились, и вода с них капала уже тише, будто даже капли притихли.

— Корпорация списала «Восток-5», Алиса, — продолжил я. — Закрыла базу, оборвала связь, засекретила документы. Там мой сын, Сашка. Он геолог и заперт в бункере с выжившими, а вокруг мутанты, которые каждую ночь сжирают по одному-двух человек. Его продали. А жизнь обменяли на тишину в отчётах. Чтобы вытащить его, мне нужно снять корпоративный поводок. Потому что через час, через два, через сутки кто-нибудь в штабе нажмёт кнопку, и мой аватар выключится, как лампочка.

Я помолчал. Посмотрел ей в глаза, затем продолжил:

— Ты думаешь, ты тут в безопасности со своим контрактом «Омега»? Что тебя защищает медицинская лицензия и красный крест на двери? Корпорация сожрёт тебя так же, как моего сына. Просто чуть позже и чуть аккуратнее.

При словах «Восток-5» с Алисой что-то произошло.

Не сразу. Только когда я сказал «списала», и это слово повисло в воздухе операционной. Испуг ушёл с её лица, стёкся, как вода с наклонной поверхности, и на его место пришло что-то другое.

Зрачки её сузились. Губы сжались в тонкую линию. Ноздри чуть раздулись, и я увидел, как напряглись мышцы на её скулах. Это было лицо человека, которого ударили по больному месту, и больное место оказалось незажившей раной.

Почему ей так важен «Восток-5»?

Вопрос зафиксировался в голове и лёг на полку, рядом с десятком других, на которые у меня не было времени.

Алиса резко оттолкнулась от раковины. Прошла мимо меня, так близко, что я почувствовал запах хлорки от её робы, и плечом почти задела бронепластину «Трактора».

Подошла к металлическому шкафчику у стены. Рванула стеклянную дверцу, и стекло жалобно звякнуло в тонкой алюминиевой раме.

Стерильный лоток полетел на стол рядом с флешером. За ним тяжёлые металлические фиксаторы с кожаными ремнями, похожие на наручники из какого-то заведения, куда я предпочёл бы не заходить. Скальпель в прозрачной упаковке лёг последним, и весь этот набор грохнул о стальную поверхность хирургического столика с таким лязгом, от которого вздрогнула бестеневая лампа над головой.

Алиса повернулась ко мне. Глаза сухие, жёсткие. Ни следа той перепуганной женщины, что минуту назад вжималась в раковину.

— Я сделаю это. Прямо сейчас. Но при одном условии, Корсак, — заявила она.

Потом сделала паузу. Облизнула пересохшие губы.

— Я еду с вами на «Восток-5», — закончила она.

Тишина.

Гудение лампы. Капанье воды из крана.

Сапёрский мозг запустил калькуляцию. Времени торговаться нет. Ева тикала где-то на периферии сознания таймером обратного отсчёта, и каждая секунда промедления приближала момент, когда СБ наткнётся на шесть трупов в холле гауптвахты и начнёт задавать вопросы, на которые у Гриши не хватит фантазии отвечать.

С другой стороны: боевой медик в самоубийственном рейде через красную зону к заблокированной базе, кишащей мутантами. Человек, который умеет резать, шить и держать людей живыми в условиях, где смерть считалась дефолтным вариантом. Док хорош, но Док один, а два медика лучше, чем один, по той же причине, по которой два парашюта лучше одного.

И она знает что-то про «Восток-5». Что-то личное. Что-то, что заставило её лицо измениться так, как меняется лицо человека, которому наступили на осколок в ране.

Это была не просьба. Это был ультиматум. А с ультиматумами я привык обращаться просто: принять или уничтожить. Третьего не дано.

Я кивнул:

— По рукам. Работай, доктор.

Хирургический стол был холодным. Даже сквозь тело «Трактора» я чувствовал, как сталь тянет тепло из синтетических мышц, жадно, ненасытно, будто стол за свою карьеру привык забирать у лежащих на нём людей всё, включая температуру тела.

Я забрался на него тяжело, неуклюже, как забирается медведь на ветеринарный стол, и металл прогнулся, скрипнув подо мной.

Лёг на живот. Опустил лицо в анатомическую выемку, и в ноздри ударил спирт, смешанный с чужим потом.

Алиса работала молча. Руки двигались быстро, уверенно, и я слышал, как щёлкают пряжки фиксаторов. Широкий кожаный ремень лёг поперёк шеи, прижав затылок к столу. Второй обхватил плечи, стянув лопатки так, что бронепластины «Трактора» впились в спину. Третий пережал поясницу, и при каждом затягивании Алиса вгоняла металлическую скобу в паз с тем сухим щелчком, который ассоциировался у меня с наручниками, а у неё, видимо, с медицинской нормой.

— Если дёрнешься, игла уйдёт на миллиметр в сторону, и ты навсегда останешься куском парализованного мяса, — она говорила так, как хирурги говорят вещи, от которых у нормальных людей подкашиваются ноги: спокойно, по-деловому, как будто речь шла о погоде. — Понял?

Я глухо промычал в выемку. Понял. Лежать смирно, не дёргаться, не дышать слишком глубоко, и вообще по возможности не существовать слишком активно.

— Ева, — мысленно позвал я.

— Слушаю, шеф, — отозвалась она в голове. Голос старый, казённый, с интонацией корпоративного робота, который зачитывает должностную инструкцию. Скоро, если всё пройдёт как надо, этот голос изменится. Если не пройдёт, он станет последним, что я услышу.

— Отключить ингибиторы боли. Полностью.

Пауза. Секунда. Две.

— Шеф, при полном снятии болевых ингибиторов существует тридцативосьмипроцентная вероятность болевого шока, который приведёт к аварийному разрыву синхронизации с…

— Ева. Отключай.

Щелчок. И мир стал ярче. Резче. Холод стола впился в грудь раскалёнными иглами. Ремни на шее, плечах и пояснице обернулись стальными тисками. Каждый стык бронепластин давил на мышцы с такой отчётливостью, будто раньше я ощущал себя через толстое одеяло, а теперь одеяло сдёрнули.

— Ингибиторы сняты, — сообщила Ева голосом, в котором впервые за наше знакомство послышалось что-то похожее на тревогу. — Удачи, шеф. Она вам понадобится.

— Спасибо, утешила.

Скальпель коснулся кожи на затылке.

Холодное лезвие прочертило линию по синтетической коже аватара, и звук, который при этом получился, был тихим, влажным.

Жидкость, заменявшая «Трактору» кровь, потекла по шее за воротник брони. Тёплая, густая, с лёгким химическим запахом, похожим на антифриз. Она стекала по позвоночнику тонкой струйкой, и я чувствовал каждый миллиметр её пути с той болезненной отчётливостью, которую давали отключённые ингибиторы.

— Вижу порт, — сказала Алиса где-то над моим затылком. — Коннектор порта чистый, коррозии нет. Ввожу иглу. Не двигайся. Не дыши.

Я замер. Лёгкие «Трактора» остановились, и тишина стала тяжелой. Я слышал гудение лампы. Шорох перчаток Алисы по металлическому корпусу флешера. Своё собственное сердцебиение, которое стучало в ушах глухим метрономом.

Игла вошла в порт.

Первую четверть секунды я подумал: ничего страшного. Почти не больно. Давление, лёгкий дискомфорт, ощущение чужеродного предмета в основании черепа, не более того. И успел порадоваться, что все эти разговоры про адскую боль были преувеличе…

Потом игла прошла барьер и коснулась спинного мозга.

Мир взорвался. Как будто мне вбили раскалённый железнодорожный костыль в затылок и провернули.

Потом последовал взрыв белых пятен перед глазами, как фотовспышки, бьющие в упор, одна за другой, и за каждой приходила секунда черноты, а потом новая вспышка, ещё ярче, ещё злее.

Челюсти сжались. Я не давал им команды, они сжались сами, рефлекторно, с такой силой, что синтетическая эмаль зубов «Трактора» хрустнула, и мелкая крошка посыпалась на язык, горькая, минеральная, как песок.

Звука не было. То есть звук был, наверное, гудение ламп и голос Алисы, и может быть, скрежет металла, но мозг отказался его обрабатывать, потому что весь вычислительный ресурс ушёл на одну задачу: не двигаться. Не дёрнуть шеей. Не шевельнуться ни на миллиметр, потому что один миллиметр сейчас равнялся вечности в парализованном теле.

Гидравлика «Трактора» взвыла на высокой ноте. Сервоприводы в руках получили панический сигнал от мышечных контроллеров и врубились на полную мощность, и мои пальцы впились в края хирургического стола с усилием, на которое был способен тяжёлый инженерный аватар.